Главная страница >> Из письма И.А. Шмелеву 2.X.34

iljin07.jpg (11976 bytes)
Иван Александрович
Ильин

Из письма И.С. Шмелеву

(Берлин, 2.X.34)

 

Дорогой друг, Иван Сергеевич!

Не писал Вам давно потому, что очень тяжело было на душе. Об этом отдельно. (...) Часто с любовью думал о Вас, а жаловаться не хотел. И вот, все-таки жалуюсь.

Туземцы [Ильин далее использует эзопов язык, называя немцев и Германию - Д.Ц.] той страны, где я постоянно живу, поступили так со мною. За то, что я

a) нисколько не сочувствую ни разговорам, ни планам об отделении Украины;

b) категорически отказался насаждать антисемитизм в русской эмиграции;

c) абсолютно никакого сочувствия не обнаружил и не обнаружу к насаждению их партии среди русских эмигрантов; они

a) лишили меня права на работу и заработок в их стране;

b) уволили меня из Рус<ского> Научного Института (нами созданного) с лишением жалования;

c) запретили мне политическую деятельность в их стране под угрозой концлагеря;

d) распустили обо мне систему слухов, политически у них порочащих (масон, франкофил, жидолюб, порабощен жидами и т. д.);

e) выпустили по-русски клеветническую брошюру, которая рассылается и по другим странам, где между прочим утверждается, что я «не выслан, а прислан большевиками», что я грибоедовский «Удушьев, Ипполит Маркелыч»;

что я объявил себя до них — юдофилом, а при них — стал антисемитствовать и читать лекции об арийском начале;

что я след<овательно> переметная сума, карьерист и масон. И все одна ложь!

Это за все, что я сделал у них и для них по борьбе с коммунизмом! Подумайте, ведь задохнешься от человеческой подлости! Но не это еще главное. А вот главное: надо повернуться и уехать. А уехать — не-ку-да! То, что я себе готовил с июня в другой стране — повисло на волоске именно вследствие их гнусной клеветнической кампании; одни там поверили, что я подделываюсь к антисемитам и стал антисемитствовать; другие решили, что если меня травят эти человеки, то значит принятие меня будет им неугодно и вызовет дипломатические (?!) осложнения.

Вот когда задохнешься! Я никогда не стану масоном. Но и к дикому анти-семитизму ихнего лагеря совершенно не способен. Этот антисемитизм вреден России, опасен для нашей эмиграции и совершенно не нужен внутри страны, где антисемитизм давно уже разросся до химеры. Не говоря уже о его элемент<арной> несправедливости.

Еще одно. Я никогда не хотел и не хочу делать политической карьеры. И всякую реальную политическую комбинацию непременно и неизбежно передал бы русским патриотам-непредрешенцам. Я ни о чем теперь так не мечтаю, как уйти совсем от политики и дописывать начатые мною семь книг. Я совсем не болею честолюбием; или точнее — мое честолюбие в том, чтобы мои книги после моей смерти еще долго строили Россию. В стране, где я жил, я всегда помнил, с кем имею дело; никогда не связывал себя никакими обязательствами, не страдал никаким «фильством», не торговал русским достоянием и свято блюл русское достоинство. Мои книги знают по всей стране; в газетах и рецензиях много раз писали обо мне самые высокие, конфузящие слова. Но я не ихний. Я русский. И ныне мне там совершенно не место. Я сделал все, чтобы не упустить для России ни одной возможности; но теперь мне там делать нечего. Русская национальная карта там бита; из эмигрантов преуспевают политически одни прохвосты. И если мне будет некуда уехать, то передо мною нищета, что при моем здоровье означает медленное умирание.

Поймите, мой дорогой! Мне надеяться решительно не на кого, кроме Бога. Я стыжусь моего малодушия и моих жалоб. Ибо в таком положении — непартийного созерцателя, который вследствие своей непартийной предметности и непоклонности зажат насмерть между двумя партиями — я не в первый раз в жизни. Так было, когда кассовцы завладели Московским университетом и за мое выступление на диспуте Струве лишили меня курса и пытались сдать в солдаты, а кадеты (впоследствии устыдившиеся) воображали, что я против них «интригую». Кончилось это тем, что кассовцы и кадеты (профессора) вместе единогласно дали мне степень доктора за магистерскую диссертацию. Так было при большевиках, когда я пять лет ежедневно ждал ареста и расстрела; и это кончилось (после 6 ордеров на арест и процесса в трибунале) — изгнанием. И так обстоит ныне: я не могу быть ни масоном, ни антисемитом. Для меня один закон: честь, совесть, патриотизм. Для меня одно мерило — русский национальный интерес. Но это неубедительно никому. И вот, я снова перед провалом — и на этот раз, впервые, не просто зову Его на помощь, но увы — зову с ропотом.

Всей жизнью моей свидетельствую: до конца честно и совестно борящийся — не бывает Им покинут. А я вот — валюсь в яму и не вижу исхода. Ибо всякий «исход», убивающий мое духовное творчество, есть не исход, а яма и умирание. А я, клянусь Вам, имею еще кое-что сказать и России, и о России.

Какой же вывод из всего? Помолитесь за меня хорошенько Господу, поручите меня Ему (...)

И еще. Я пршлю Вам в машинописи письмо с изложением всей этой истории. Оно будет иметь форму личного письма в Вам. Будет без подписи. Кончаться словами "вот и все". Сохраните его. Не давайте его никому переписывать, или уносить; а когда я Вам пришлю список имен, то этим людям и только им, под чрезвычайной доверительностью, прочтите вслух. Всякая неосторожность может стоить слишком многого; в той стране не церемонятся; там настоящий террор. И это надо будет сказать в предисловии каждому. (...)


Last updated: 12.03.2002